Я здесь нашел садовника, старого немца, который посвятил всю жизнь свою садовому искусству: он ни о чем другом не говорит, ничего другого не любит, и сокрушается только об одном — что Князь не едет и не увидит его успехов. Надобно, впрочем, отдать ему полную справедливость: сад его прекрасен; он искусно умел воспользоваться всеми выгодами местоположения, да и теперь беспрестанно роется, сажает, уравнивает. Жаль, что он стар и глух: почти нет возможности с ним говорить. Часть Гаспры, принадлежащая Князю Мещерскому, также прелестна и обработана с величайшим тщанием.
Возвращаясь поздно вечером из Гаспры в Кореиз верхом, я сбился с тропинки среди густого кустарника и нависших скал. Солнце уже село; лучи его разливались по горизонту моря, на котором вдали белелись паруса плывущих лодок и кораблей; тень расстилалась у подошвы Яйлы, но верхи скал еще пламенели золотым огнем. Становилось совершенно темно. Спустившись в глубокий овраг, я услышал шум ручья и крики татарских пастухов, которые помогли мне выбраться на большую дорогу. Я возвратился в Кореиз при свете факелов, где милые мои хозяйки уже начали беспокоиться о моем отсутствии, и рассказал им без прикрас, по праву и обычаю всех путешественников, свое рыцарское приключение.
Вторая экспедиция моя была в Ореанду Графа Витта. Богатые виноградники, искусно расположенные сады, орошаемые изобильною текучею водою, всякого рода строения хорошей архитектуры составляют эту дачу. Местоположение ее самое романтическое! Особенно прекрасна высокая скала, называемая Могаби, на верху которой поставлен блестящий позолоченный крест. Виды отвсюду обширные и, как на всем почти полуденном берегу, прелестные. Хозяина не было: он находился тогда в Одессе, и я, не останавливаясь долго, поехал опять на Яйлу. Невыразимое наслаждение находил я быть в горах! Там, в уединении, окруженный величием природы, человек забывает все мелкие тревоги света.
В Ореанде живет Графиня Дивова (урожденная Графиня Толль), родственница Графа Витта, управляющая этим обширным имением. Она приняла меня с изысканною любезностию светской женщины, но в разговоре ее чувствовалось, что она скучает в этом прекрасном уединении, что хозяйственные занятия мало занимают ее: она как будто чувствовала свое одиночество и ей надоели заботы всякого рода. Она с жадностию расспрашивала меня о петербургских новостях, о дворе, о литературе и театрах, и была видимо рада случаю побеседовать с человеком из ее прежнего круга.
На другой день г-жа Сабанская очень мило сказала мне, что мои разъезды лишают их приятной беседы, а между тем скорый отъезд мой грозит прекратить наше свидание: