Я выехал из Москвы через Серпуховскую заставу 17-го апреля 1836 года, в 9 часов утра. Время было теплое, даже жаркое, весна являлась уже во всей своей красоте: невольно вздохнулось мне! Я вспомнил, что ровно сорок три года назад я проезжал по этой дороге с другом своим, Графом Валерианом Зубовым; нас послала тогда Великая Екатерина в Молдавскую армию. Я никогда не забуду той минуты, когда, пожаловав нас к руке, она, с этою божественною улыбкою, которая всегда сопровождала ее милостивое обхождение, сказала нам: «Ступайте; вас ждет слава; я не сомневаюсь, что вы скоро заслужите Георгиевские кресты. Я и того и другого знаю; помните, что мои пожелания вас сопровождают, мое внимание за вами последует». После такого отпуска можно было наверное угадать, что из двух вещей одна неминуемо сбудется: или смерть, или Георгиевский крест; к счастью, сбылось последнее, и мы оба его получили 7 июня, в Польше, под Жилинцами: он третьей, а я четвертой степени. Нам было обоим по 21-му году. Отъезжая от пышного двора Великой, напитанные Ее славой, преисполненные преданности, желания соделаться достойными Ее внимания, сколько мечтаний, сколько воздушных замков строили мы в воображении! В Москве почтенный родитель, прощаясь со мной со слезами (я был единственный сын его), сказал: «Не забывай, мой друг, что предки наши, Князь Дмитрий Александрович Всеволож и сын его Боярин Иван Дмитриевич, были честь и подпора своего отечества». Он благословил меня и отпустил с миром. Теперь я ехал один, без друга, без мечтаний, без надежд; горькая опытность показала мне тщету всего, что прежде так прельщало; я почти один остался от современников, которые могли бы еще вспомнить волшебные времена Екатерины; друзья, товарищи, все померли. Куда же? Зачем я еду? Неужто опять мечтать? Опять строить воздушные замки? Но ежели и так, то уж право не для себя. Еду потому, что судьба искони определила мне быть в Константинополе, в Риме, и я слепо повинуюсь ее воле; не знаю зачем, но еду в Константинополь, еду в Рим...
Подольск! Что можно писать о Подольске? После долгой разлуки увидевшись со знакомым, самое лестное приветствие было бы сказать ему: вы нисколько не переменились; я это сказал Подольску.